lavahda

Максим Рыбкин стоял перед зеркалом и удовлетворенно разглядывал свое отражение. На Максиме был тёмно-вишневый жилет с латунными пуговками, белая рубашка с отложным воротничком и пышными рукавами, легкие, идеально отглаженные штанишки и высокие ботинки, почти как у настоящих летчиков. Но лучше всего смотрелась новенькая пилотка - тоже тёмно-вишневая, с изящно вышитыми серебряными крыльями по бокам. Потому что хор, в котором пел Максим, назывался «Крылья». Это название появилось очень-очень давно, еще в середине прошлого века, и так и не менялось с тех пор. Руководитель хора говорил, что давно известное и популярное имя - а по-новому это называлось бренд - залог успеха, и название хора - одна из составляющих его популярности.

Скоро, уже совсем скоро, выступление хора покажут по телевизору. И больше всех будут показывать Максима, ведь это ему выпала редкая удача - быть солистом. Правда, только в день выступления, но это же самое главное! Концерт хора «Крылья», приуроченный ко дню авиации, увидит вся страна, и Максим будет стоять впереди хористов, слившихся в неразличимую массу. А он, Максим, окажется первым. Лучшим. Единственным.

Он будет звездой.

«Какой я красивый», - подумал Максим. Все-таки хорошо быть красивым!


Максим был похож на ангела. Это мама так говорила. Тонкие черты лица, огромные серые глаза, опушенные длинными ресницами, белокурые вьющиеся волосы и немного пухлые, но твердо очерченные губы.

Максим очень любил, когда мама сравнивала его с ангелом. Но иногда мама сердилась и пускала в ход другое, непонятное и неприятное сравнение. Она говорила так: «Боже! Это не ребенок! Это Плюшкин! Опять нашел на свалке какой-то хлам и приволок его сюда! Максим! Зачем тебе этот сломанный кораблик? А этот ржавый значок? Может, сразу принесешь домой весь мусорный бак?»

Максим не понимал, почему его сравнивают с Плюшкиным. Он не читал «Мертвые души», но видел по телевизору эк-ра-ни-за-ци-ю.

- Разве я похож на Плюшкина? - недоуменно рассуждал Максим, косясь на свое отражение в зеркале.

- Мама, почему ты называешь меня Плюшкиным? - как-то раз спросил он у мамы за семейным обедом. - Ведь он грязный старик, а я красивый мальчик.

Старший брат Максима, Андрей, подавился спагетти. Папа тяжело вздохнул, но промолчал: затевать споры за обедом он считал неправильным.

- У Максюши просто образное мышление, - произнесла мама, обращаясь в пространство. Она тоже хотела, чтобы тихий семейный обед тек плавно, как великая русская река Волга. Андрей незаметно от родителей томно закатил глаза и пригладил непослушные тёмные волосы, выставив перед собой руку с невидимым зеркальцем. Максим знал, что нет ничего на свете лучше белокурых вьющихся волос, поэтому не обиделся. Участь красивых - быть окруженными завистниками.


У Максима был абсолютный слух и приятный голос, к сожалению, не очень сильный. В хоре он сначала считался середнячком. Но директор хора, Анатолий Федорович, сразу отчего-то выделил Максима среди других ребят. Он всегда улыбался, когда разговаривал с Максимом, часто оставался с ним позаниматься после общей репетиции, а несколько раз даже водил в настоящий взрослый клуб поговорить о музыке и об истинном искусстве. Клуб этот был какой-то странный, и Максим чувствовал себя там очень неуютно, но не показывал виду. Он не хотел портить отношения с Анатолием Федоровичем. Что если тот вдруг решит найти себе другого фаворита? Тогда Максим опять станет обычным мальчиком, таким же, как и все остальные хористы.

Вскоре все поняли, что Максим - любимчик руководителя, и стали относиться к нему с уважением, достойным будущей звезды.

Но ни уважение ребят из хора, ни индивидуальные занятия с Анатолием Федоровичем не могли помочь Максиму стать солистом. К огромному сожалению Максима, это место было надежно занято. Да еще и кем!

Лучшим голосом хора «Крылья» был Боб Марлицкий. Боб был некрасив; его лицо было смуглым и c какими-то темными неровными пятнами, губы - толстыми и бесформенными. Большие черные глаза всегда были полуприкрыты тяжелыми веками.

Боб Марлицкий был мулатом. Плотный, крупный и какой-то округлый, он совсем не выглядел «мальчиком» - а хор «Крылья» все-таки был хором мальчиков, хоть и старшей группы. Волосы Боба были заплетены в дреды.

Но голос! Глубокий, как черный бархат, то резкий и звонкий, то мягкий и нежный, порой играющий с ритмом, как кошка с мышью. Оркестранты носили Боба на руках.

Классический хор с таким солистом смотрелся несколько экстравагантно. Добрую часть репертуара составляли старые советские песни. Но голос Боба, в котором слышались и грусть, и радость, и вкрадчивый напор, и совсем недетская сила, так завораживал, что Алина Сергеевна, музыкальный руководитель ансамбля «Крылья», решила, что быть настолько непохожими на все другие ансамбли - это хорошо. Да что там, это просто отлично. «Мы будем уникальным коллективом, и на любом конкурсе нас обязательно запомнят!» - сказала Алина Сергеевна Анатолию Федоровичу, директору хора. Тот скептически хмыкнул, но возражать не стал.

И правда, хор уже слышали серьезные товарищи из музкомиссии. Они вынесли вердикт, что время диктует свои законы, а копия всегда хуже оригинала.


Так Боб Марлицкий стал солистом.

Старая, когда-то очень популярная «Песня о первом полете» была выбрана визитной карточкой хора не просто так. Её написал сам Пилоткин - известнейший советский композитор, а ныне - большой начальник, славящийся своим вздорным нравом. От него зависело будущее всех детских ансамблей города. Если какой-то хор или танцевальная группа не нравились Пилоткину, путь на телевидение или радио им был закрыт навсегда - и это еще в лучшем случае. В худшем - Пилоткин устраивал жуткий разнос директору хора, припоминая важность традиций и сохранения духовного наследия и намекая на нерентабельность всей этой самодеятельности. После чего директор, как правило, практически полностью менял состав хора и репертуар, не забывая включить в него побольше песен самого Пилоткина (их у него было столько, что не пересчитать).


«Песня о первом полете» была старомодной, но очень милой. У нее была красивая мелодия и простые, но какие-то очень берущие за душу слова. Мальчик в синей маечке стоит на старом учебном аэродроме и просит летчика взять его в полет - ведь он совсем не боится высоты и очень-очень легкий.

Товарищ летчик!
Ну что вам стоит?
Я жду уже три недели...
Ведь это совсем-совсем простое
Для вас, для летчиков, дело.
Мне очень надо подняться в небо -
Я летчиком тоже хочу быть,
А в небе ни разу, ни разу не был...
Возьмите,
сделайте чудо!


Максим не знал, кто из его коллег из ансамбля ни разу не летал на самолете, но подозревал, что таких было немного. Сам Максим летал в Турцию, Таиланд, Египет, Испанию и к двоюродной тете в Севастополь. В небе он был не раз. Ничего интересного. У Максима закладывало уши, когда самолет шел на посадку. Небо было похоже на толстый слой светящейся ваты.

Наверное, раньше пилоты не поднимались на такую высоту и могли видеть сверху черепичные крыши домов, речные излучины, рощицы и пролески, дороги с ползущими по ним автомобилями и даже маленькие, словно игрушечные, фигурки людей. Да, это было круто! Но теперь проситься в небо было так же странно, как проситься отсидеть пару-тройку часов в пустой комнате. Максима выручал планшет с играми, но все равно в самолете было очень скучно.

«Песню о первом полете» собирались послушать даже те, кого не интересовал остальной репертуар хора - это была фан-группа Марлицкого. Боб пел песню о полете так, что все понимали - этот парень добьется своего. Боб вкрадчиво вливался в многоголосицу хора, а потом вступал в дело его величество Ритм, голос Боба звучал все сильнее, и Боб все с такими же полузакрытыми глазами начинал свой полет. Был он в небе или не был, легкий он или не очень - какая разница. От жалобной, наивной, совсем детской просьбы не оставалось ничего. Боб был маленьким божеством, спустившимся на землю, чтоб показать избранному счастливчику, что такое настоящий полет. Ни разу не был в небе, ха! Когда дело доходило до этой строчки, некоторые даже хихикали.

Еще у Боба была сольная песня, которую он обычно приберегал под конец выступлений хора. В ней тоже пелось о полетах, теплом солнечном ветре и крыльях, которые есть у каждого, если он наполнен добром и любовью. Она называлась «Облачко».

Максим ревниво наблюдал, как еще пять минут назад спокойно сидящие в душных креслах люди вдруг начинали расслабленно улыбаться, притоптывать ногами в такт, а некоторые даже выходили в проход поплясать. Однажды он заметил среди танцующих совсем старенького дедушку в строгом костюме и галстуке. Вот что творил Марлицкий с нормальными, приличными с виду людьми.

- Ну и что? - в очередной раз говорил сам себе Максим, наблюдая обычное шаманство Боба. - Он просто хорошо поет. Он. Не. Звезда.


Максим не любил Боба. Не за голос, нет. И даже не за то, что Боб, казалось, с одинаковым удовольствием пел бы что на огромной сцене перед полным залом зрителей, что в каком-нибудь маленьком кафе - главное, чтобы оркестранты не фальшивили. Максима возмущало до глубины души, когда большой талант доставался некрасивым людям. Он видел в этом чудовищную несправедливость. А тем более - если эти некрасивые люди плевать хотели на славу и известность.

И вот теперь Максим стоял перед зеркалом и видел в нем солиста ансамбля «Крылья», будущую звезду и кумира миллионов.

Максим делил комнату с Андреем. Андрей на правах старшего украсил комнату по своему вкусу - оклеил стены постерами с гоночными автомобилями и фотографиями знаменитых спортсменов. Максим был равнодушен к спорту. Столько усилий ради какой-то доли секунды! И все равно ты можешь быть вторым или даже четвертым, что еще обиднее. И как некрасиво они выглядят на экране! Эти потные, искаженные невероятным напряжением лица... Нет, спортсменов он совсем не понимал.

Но был один, непохожий на других. Его звали Усэйн Болт. Он был спринтером из Ямайки. Максим долго разглядывал Болта, улыбающегося с постера.

Болт был цвета кофе, у него были широкие плечи, длинные, мощные, но очень стройные ноги и невероятная, обворожительная, совершенно обезоруживающая белозубая улыбка. Удивительно! Максим считал, что истинная красота - это светлые глаза и волосы, белая кожа, прямой нос, как у летчиков на старинных плакатах тридцатых годов прошлого века. Но Болт Максиму очень нравился.

Болт носил золотые кроссовки. А после финиша всегда делал такой странный жест, как будто в руках у него был невидимый лук со стрелами. Максим узнал потом, что этот жест символизирует молнию, что тоже было очень круто.

Невозможно было сказать, красив Болт или некрасив. Но он был настоящей звездой. Вот это было точно.


В 2008 году Болт бежал стометровку на Олимпиаде. Соперники уже остались далеко позади. Когда было абсолютно ясно, что Болт станет первым и побьет мировой рекорд, он неожиданно для всех немного сбавил скорость, развел руки в стороны и ударил себя кулаком в грудь. Мол, я первый, я первый, ха-ха, а эти ваши доли секунды - такая глупость! Болт все равно пришел к финишу с мировым рекордом. И это было красиво.

Болта многие осуждали. Говорили, что такое поведение противоречит всем спортивным принципам. Если можешь вытянуть мировой рекорд на максимум - должен выложиться до конца. Но Болт, видно, придерживался иного мнения.

Максим тоже любил хорошее и красивое шоу.

Он посмотрел на постер с Болтом, отражавшийся в зеркале шкафа. На мгновение ему даже показалось, что Усэйн слегка повернул голову, бросил на Максима острый взгляд, а потом подмигнул.


До юбилейного концерта хора оставалась пара недель. Максим возвращался с репетиции и вдруг увидел в кустах на обочине что-то яркое, золотое и сверкающее. Максим залез в гущу кустов и, царапая руки, вытащил небольшой болтик. Он сразу понял, что это - знак. Болтик выглядел так, будто только что сошел с конвейера какого-нибудь авиационного завода. На нем не было пыли, грязи, пятен и налипших соринок. Словно кто-то поджидал, когда Максим ступит в начало улицы и подбросил болтик в кусты. У болтика была тяжелая, увесистая головка. «Наверное, такой отличный болтик понравится даже маме», - подумал Максим. Она не станет ругаться, что Максим опять принес домой всякий мусор. Нет-нет, это-то уж точно не мусор.

Максим сжал болтик в руке и вдруг ощутил непонятную силу. Источник этой силы пульсировал в его кулаке. «Болтик!» - с замиранием сердца понял Максим. Произошло что-то важное и непонятное. Он вдруг почувствовал, что может пробежать всю улицу от начала и до конца так, что обгонит даже трамвай.

Максим попробовал. Он никогда в жизни не бегал так быстро! Он пролетел мимо одного дома, затем следующего, когда незнакомая толстая тетка вдруг высунулась из окна и принялась вопить, что позвонит в милицию.

- Ходишь по улице, так и ходи прилично! А зачем бежать так быстро? Украл что-нибудь? - вопрошала тётка.

Максим сразу же остановился.

- Я ничего не крал, - сказал он вежливо, вспомнив про болтик. - Я просто люблю бегать.

- Бегай на стадионе! - злобно крикнула тетка и захлопнула окно. Максим с огромной радостью бегал бы на стадионе, обгоняя соперников на корпус, щеголяя золотыми кроссовками и уже после победного - всегда победного! - финиша, изображая фирменный жест - «молнию» Болта.

Но Максим не был спортсменом. Он был певцом. Но это же намного лучше! Певцу не нужно так долго и тяжело тренироваться, чтоб стать звездой. Нужна была только харизма. А вот есть ли она у Максима? Максим посмотрел на болтик и удивился - конечно же, есть! Что за глупые сомнения! Максим понял, что болтик - это что-то вроде тайного амулета, придающего силы и какую-то «твердость», что ли.

Болтик был принесен в дом и спрятан в ящике стола. Максим решил не показывать его никому, даже маме. Вдруг он ей слишком понравится.


И уже следующий день подарил Максиму невероятный сюрприз. Максим остался дома один. Родители были на работе, брат на тренировке. Максим встал перед зеркалом, сжал болтик в кулаке и запел песню о первом полете. После первых строчек Максим испуганно замолчал. Его голос никогда не звучал так сильно, чисто и звонко. Он спел песню несколько раз, пока в стену не застучали соседи.

Надо обязательно, обязательно сделать так, чтобы Анатолий Федорович оставил его на индивидуальные занятия и услышал, как теперь может петь Максим!


Так и вышло. Анатолий Федорович действительно очень удивился и обрадованно потрепал Максима по коленке.

- Молодчина! - сказал он. - Золото, а не мальчик! Будем заниматься с тобой почаще - я ведь вижу, какой у тебя огромный по-тен-ци-ал!

Максим сжал болтик в кулаке и сказал: «Спасибо!» Он как будто бы поблагодарил Анатолия Федоровича, но на самом деле это «спасибо» было адресовано болтику. Золотому Болтику, прекрасному Болтику, чудесному амулету. Теперь Максим точно знал, что судьба благоволит ему.


До выступления оставалось несколько дней, а до начала репетиции - несколько минут. Хор в полном составе уже выстроился на сцене, когда в зал влетел взмыленный Анатолий Федорович и отозвал в сторону Алину Сергеевну.

Сначала они говорили тихо, почти шепотом, но постепенно диалог накалялся. Вскоре все участники ансамбля осторожно столпились у края сцены и вслушивались, пытаясь не упустить ни единого слова.

- Вы что, не понимаете?! Это же сам Пилоткин! Он имеет право настаивать на своем видении! Вы как будто не понимаете, что без него ничего не было бы - ни хора, ни этой песни! Он - наш отец-основатель! Мы все зависим от него! Нет, пусть поет Рыбкин! Вы же слышали, он совсем неплох! И очень похож на солиста из того, еще первого состава хора! Такой же беленький, тоненький... Слушайте, я не понимаю, почему я должен объяснять вам такие элементарные вещи?!

- Но почему вы думаете, что ему не понравится? - удивленно спрашивала Алина. - Вы же сами говорили что Боб намного талантливей того солиста... как же его звали...

- Да боже мой, Алиночка! - почти шипел директор. - Конечно, ему не понравится! Он подумает, что мы над ним издеваемся! Скажет, неужели не могли найти нормального русского мальчика? Может, мы еще батл устроим между Бобом и этим летчиком?

Хор, который давно спустился со сцены и постепенно обступал ссорящуюся парочку, сдавленно загоготал.

- Вы поймите, Алина, я не расист, клянусь вам, я совсем не расист! - продолжал Анатолий Федорович. Но вы помните, что у нас юбилейный концерт ко дню авиации?! Уже разослали пригласительные билеты. Поймите же, это другое поколение. Они старые люди, там есть такие, кому уже чуть ли не девяносто!.. Они и из дома уже редко выходят. И вот - пришли послушать любимую песню своей юности. А у нас cолист - негр!

- Мулат, - сказала Алина Сергеевна. - И послушайте, ну что вы такое говорите, это ужас какой-то! Чем вам Боря Марлицкий не русский мальчик? Он родился в России, это его родина, ну как вы можете так при детях?!

- Хорошо, - кротко сказал директор. - Пусть поет. Потом нам урежут финансирование или вообще расформируют хор. Вы этого хотите? Хотите вообще остаться без работы? Знаете, на что способен этот старый хрыч Пилоткин? Это такой злопамятный... - Анатолий Федорович еле сдержался.

Алина Сергеевна собиралась что-то возразить, но осеклась, сникла и затосковала.

- Может, попросим гримеров чуть сгладить негроидные черты лица? - фонтанировал идеями Анатолий Федорович. - Кожу-то они подсветлят, это просто. Ч-черт! Как назло в хоре почти нет даже брюнетов! И тут - негр! Дреды, конечно, нужно убрать под пилотку. Боренька, я принесу тебе резиночки и заколки, хорошо?

- Вы не волнуйтесь так, - вдруг сказал Боб Марлицкий. - Если хотите, я вообще уйду из хора.

- Нет! - синхронно вскрикнули Алина Сергеевна и Анатолий Федорович.

- Боречка, дорогой, прости! Но Пилоткин действительно важная шишка! - стонал директор. - Пожалуйста, только на один раз! Очень тебя прошу! От тебя зависит судьба хора! Всех твоих друзей, моя, Алины Сергеевны и всего нашего Дома Культуры! Мы столько репетировали! Ребята хотят петь! Приедет телевидение! Мы будем выступать еще и еще, много раз, как раньше! Надеюсь, Пилоткин больше не появится: он очень занятой человек!

Анатолий Федорович дружески приобнял Боба за плечи и проникновенно произнес:

- Я понимаю, как тебе обидно... Мне бы тоже было обидно. Я не расист, но... Знаешь, сколько домов культуры закрываются сейчас по всей стране? Они никому не нужны. Поделят наш ДК на клетушки и сдадут под коммерцию!

- Я же не возражаю,- сказал Боб, пытаясь вывернутьcя из цепких объятий Анатолия. - Пойте без меня.

- Я очень, очень прошу тебя не уходить из хора насовсем. Не подводи нас с Алиной Сергеевной. Не обижай ребят. Они так тебя любят. У тебя же здесь столько фанатов! Пожалуйста! У тебя есть еще три песни - не разочаровывай тех, кто придет тебя послушать!

- Я не понял, - сказал Боб. - Если я уйду из хора насовсем, то подведу всех? Но петь о первом полете - это тоже подвести всех?

- Да, - сказал директор. - Вот так бывает. Прости. Ты поверь, я не расист. Но мы должны порадовать пожилых людей, это для них как встреча с молодостью. Если ты твердо решишь покинуть хор, подожди, пожалуйста, пока я не найду тебе замену.

- Хорошо, - сказал Боб, - я не люблю никого подводить. Пусть про первый полет поет Рыбкин.

- И не бросай хор, пожалуйста, - обрадованно сказал обнаглевший от радости директор.

- А можно, я завтра не приду? - спросил Боб.

- Нет! Нет! Боречка, не надо! Нам нужен твой голос! - застонал Анатолий Федорович.

- Приходи завтра, пой, пожалуйста, пой песню про облачко, ладно уж, немного экзотики не повредит - но только не песню о первом полете!

- Я не хочу так, - сказал Боб.

- Хочешь, я на колени встану? - спросил Анатолий Федорович. - Умоляю тебя, не подводи нас! Ну подумай о других, пожалуйста.

И он действительно встал на колени, прямо на пыльный дощатый пол Дворца культуры.

- Боречка, ты видишь? - трагически воскликнул Анатолий Федорович. - Нет, ты уж не отворачивайся, смотри! Взрослый человек, музыкант, директор и дирижер хора на коленях умоляет тебя подумать не только о себе, но и о других. Видишь, до чего ты довел нас всех своим упрямством? Ну что тебе стоит? Ведь это так просто! Только один концерт!

Алина Сергеевна закрыла лицо сначала одной рукой, потом другой. Максим знал, что это называется двойной фейспалм.

Хор пожирал глазами коленопреклоненного директора. Никто не произнес ни слова, но на лицах хористов огненными буквами читалось «Ох ну нифига же себе!..»

Оркестранты, стоявшие чуть поодаль, тихо и яростно перешептывались.

Максим не мог разобраться в своих чувствах. Ему было немного стыдно за Анатолия Федоровича. Но вместе с тем он восхищался такой способностью добиваться своего, наплевав на любые приличия, правила и условности.

- Можно, я пойду? - прошептал Боб и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Несколько ребят из ансамбля - приятели Боба - побежали за ним, но очень быстро вернулась обратно.


Так Анатолий Федорович победил Боба Марлицкого.


Когда Максим узнал, что будет петь песню о первом полете, он сразу понял - болтик!

Золотой сияющий болтик с тяжелой шестигранной головкой! Он уже принес огромную удачу и принесет еще и еще. Если никогда с ним не расставаться, вся жизнь пойдет по-другому. На последней репетиции Максим понял, что поет просто замечательно, директор хора даже зааплодировал и откинулся на спинку стула, Алина Сергеевна сказала:

- Ну что ж! Очень хорошо, Максим! - А недовольные взгляды некоторых хористов его даже порадовали.

«Завидуют!» - сказал он сам себе и крепче сжал в кулаке болтик.

Максим считал, что справедливость восторжествовала. Только он мог так трогательно и мило упрашивать летчика взять его с собой в небо. Он так и видел себя на месте этого пацана в синей маечке, открывающей хрупкие плечи и тонкие загорелые руки. Он и в жизни мог так часами упрашивать взрослых, повторяя: «Ну что вам стоит? Пожалуйста! Пожалуйста!» Мало кто из взрослых мог отказать мальчишке с таким жалобным взглядом. Теперь все было гармонично и правильно. Всё, как он любил. Это была песня про него, про хрупкого мальчика, который добился исполнения своего желания. Какая разница, что сам Максим не очень-то и хотел «в небо»? Главное, он смог уговорить летчика нарушить должностную инструкцию только для того, чтобы исполнить его, Максимкин, маленький каприз.

«Я буду звездой, - думал Максим. - У меня будут брать автографы и интервью. Про меня напишут в журналах, а запись обязательно выложат в интернет. И у какой-нибудь симпатичной девочки на стене будет висеть постер с моим фото - но не в этой дурацкой пилотке, а в синей короткой маечке, приоткрывающей впалый живот. И в сильно приспущенных джинсовых шортиках».


И вот наступил этот день. День великого триумфа Максима Рыбкина.

Максим заглянул в зал и слегка оробел. Почти половину зала занимали мужчины в форме - средних лет и старше. Было много совсем старых дедушек. Конечно, они удивились бы солисту-негру. Анатолий Федорович был прав. Максиму даже стало немного жаль Боба Марлицкого. Разве он виноват в том, что родился мулатом? Но что поделать? Ведь директор говорил, что если Пилоткин разозлится, то и хор, и весь ансамбль вместе с танцгруппой могут рас-фор-ми-ро-вать. Разве это справедливо? А как же другие ребята? Они тоже хотят петь, танцевать и выступать по телевидению. Можно подумать, Бобу так трудно часок постоять где-нибудь во втором ряду и не отсвечивать. Тем более, ему даже, кажется, разрешили спеть что-то веселое.

Жалость к Бобу улетучилась, осталось только раздражение. Да кем он себя вообразил? Интересно, хватит ли у него наглости не явиться на юбилейный концерт?

Боб пришел вовремя. Он был мрачен, но вежливо поздоровался со всеми. Из нескольких песен ему оставили одну - то самое «Облачко». Но весь концерт будет короче обычного, потому что потом обещали премьеру нового фильма про военных летчиков и фуршет. Так что Бобу нечего обижаться, считал Андрей.


«Пилоткин! Пилоткин!» - вдруг пронеслось по залу, и Максим увидел, как по проходу между кресел идет невысокий сухонький старичок. Его окружала разношерстная свита. Старичок шел очень медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поздороваться с кем-то за руку, просто кивнуть или переброситься парой слов. Глаза старичка за толстыми стеклами очков блестели живо и хищно. Анатолий Федорович подскочил и принялся протискиваться поближе к Пилоткину. Они пожали друг другу руки. Пилоткин улыбнулся, покивал, отчего-то посмотрел вверх, на люстру, и видимо пошутил, потому что Анатолий Федорович долго и старательно смеялся.

«Пилоткин, вроде бы, не очень злой», - подумал Максим.


Концерт шел ровно и гладко. Работали телеоператоры, но Максим уже знал - концерт могут показать в урезанном виде. Но, конечно, «Песню о первом полете» никто не посмеет вырезать.

Оркестр сыграл старинный марш; выступила танцгруппа и сорвала ожидаемые овации - они танцевали вальс: девочки в белых платьях и мальчики в летной форме, в полутьме, которую прорезали прожектора.

Хор спел пару веселых песен про бравых парней-летчиков, которым все нипочем и всегда зашибись, лишь бы были самолеты.

И вот наступила очередь Боба петь «Облачко».

Боб вышел, спел первый куплет и с его лица слетела мрачность. Максим не поверил своим глазам: в десятом ряду сидел сам Усэйн Болт в желто-зеленой маечке. Он помахал Бобу рукой и улыбнулся. Нога Болта в золотой кроссовке лежала на спинке кресла девятого ряда, но суровый седовласый мужчина, сидевший там, никак на это не реагировал. Невероятно, но кроме Максима, на Болта вообще никто не обращал внимания. Как будто в кресле никого не было.

Боб пел, слушатели улыбались. Правда, танцевать в проход никто не выходил - это было бы уже слишком для такой солидной публики. Лишь Болт, невидимый для всех, улыбался Бобу, размахивал руками и отбивал ритм ногой прямо по спинке чужого кресла.

Максим смотрел на Боба, пытаясь по косвенным признакам вычислить - видит ли тот желто-зеленую маечку в десятом ряду. Вообще-то Максиму все это очень не нравилось. Ведь болтик - у него, так почему Болт внезапно возник на выступлении Марлицкого?

Но вдруг, прямо на середине куплета, не допев до конца даже строчку, Боб остановился, как будто вспомнил что-то очень неприятное, махнул рукой, развернулся и ушел со сцены.

Максим бросил взгляд в десятый ряд. Болта не было. Кресло пустовало.

Внезапно у Максима потемнело в глазах от страха. Он боялся разжать ладонь, но уже чувствовал, что болтик исчез. Куда он делся? Как? Почему? Максим не мог его выронить! Он все время крепко сжимал болтик в кулаке. Не мог же он просто испариться?! У Максима подкосились ноги, а горло как будто бы сжала невидимая, но сильная рука.

Хор уныло исполнил еще пару старых песен о самолетах и чистом небе.

И вот наконец-то объявили:

- «Песня о первом полете»! Солист Максим Рыбкин!


Никогда в жизни Максим Рыбкин не пел так плохо. Он пытался воображать, что болтик по-прежнему в кулаке, но его сердце колотилось от ужаса, потому что чья-то стальная рука неумолимо сжимала его горло. «А если рука сожмется еще сильнее?» - в панике думал Максим, дрожащим голоском уговаривая летчика взять его в небо. Когда эта пытка наконец закончилась и песню подхватил хор, Максим мечтал только о том, чтобы не упасть прямо на сцене.


После выступления к нему подошел неожиданно веселый Анатолий Федорович.

- Ну ничего, ничего, переволновался - со всеми бывает! - сказал он и погладил Максима по голове. - Пилоткину ты очень понравился! Говорит, такой хороший, светленький мальчик, так похож на первого исполнителя этого «Полета»... Да как же его звали-то? Ну, не важно. Пилоткин одобрил наш репертуар! Теперь все конкурсы - у нас в кармане, хе-хе! Да и денег подкинут... - подмигнул Максиму директор. - Сможем выехать летом куда-нибудь на море! Всем ансамблем! Кстати, а ты Марлицкого не видел?

Марлицкого никто не видел. Наверное, он ушел, не дождавшись, когда закончится концерт.

- Мог бы посидеть еще полчасика, хотя бы из уважения к ребятам, - недовольно сказал директор.

Максим промолчал. Он вспоминал невидимую руку, которая его чуть было не задушила, и пытался унять дрожь в коленках.

- Извините, я пойду, - сказал Максим Рыбкин.

- Приходи завтра, если хочешь, - предложил директор. -Я же обещал, что буду работать с тобой отдельно. Ты все сможешь, если постараешься! Ансамбль я на завтра отпустил, так что сможем позаниматься в спокойной обстановке.

- У меня послезавтра контрольная по математике, - соврал Максим. - И вообще, что-то горло болит.

- Горло? - участливо спросил директор. - Ох, плохо. Иди домой, Максимушка, выпей горячего молока с медом. А я попробую позвонить Марлицкому. Как же он так ушел-то? Ведь он нам нужен! Куда же мы без солиста?!